[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ) - Лиманский Александр

— Скоро маякну, — бросил он через плечо. — Готовься, Кучер.

Я смотрел ему вслед. Шнурок стоял у моей ноги, задрав морду, и смотрел тоже, с выражением маленького хищника, который ещё не решил, стоит ли этот большой двуногий доверия или лучше на всякий случай цапнуть его за щиколотку.

Желудок напомнил о себе первым. Я остановился посреди коридора и прижал ладонь к животу, ощутив под пальцами вибрацию собственного метаболизма, модифицированного, усиленного, способного перерабатывать пищу с эффективностью промышленного реактора.

«Реактор» требовал загрузки.

Когда я ел последний раз? Память услужливо перемотала плёнку назад, мимо Гриши с «Болотной», мимо Штерна и горящей печи, мимо карантинного блока и болота с бариониксом, и упёрлась в это утро.

Шнурок потёрся боком о мою голень. Привычное движение, ставшее за неполные сутки таким же естественным, как стук его когтей по бетону. Потом задрал морду вверх и посмотрел на меня снизу, и янтарные глаза были полны той жалобной мольбы, которую природа оттачивала миллионы лет эволюции, чтобы детёныши могли безошибочно сообщать взрослым: «Я голодный. Очень. Прямо сейчас. Покорми или умру.»

Из горла вырвался тонкий писк, настолько жалобный и настолько не вяжущийся с образом маленького хищника, чьи предки были кузенами велоцирапторов, что я едва не рассмеялся.

Едва. Потому что для смеха нужно было настроение, а моё сейчас располагало к веселью примерно так, как минное поле располагает к пикнику.

— Знаю, — сказал я ему. — Пошли жрать.

Столовая. Линия раздачи под стеклянным колпаком, за которым угадывались ёмкости с чем-то, что по консистенции и цвету находилось на границе между едой и строительным раствором.

Очередь тянулась от раздачи вдоль стены. Человек пятнадцать в одинаковой полевой форме, с закатанными рукавами, с лицами людей, которые устали настолько, что перестали это замечать.

При моём появлении произошло то, что происходило везде, где я появлялся: разговоры стихли, головы повернулись, глаза проследили за тенью. Шнурок, семенивший следом, сильно всех напрягал.

Очередь раздвинулась сама, молча, как вода расступается перед форштевнем, и я прошёл к раздаче, не встретив ни одного возражения. Но это лишь пока.

За стеклом раздачи стояла женщина лет пятидесяти в белом халате, достигшем той стадии замызганности, когда его первоначальный цвет приходилось принимать на веру.

— Две порции, — сказал я. — Мяса побольше.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня, оценивая габариты «Трактора» с профессиональным прищуром человека, который каждый день отмеряет порции и знает, что «Трактору» не нужно вдвое больше, чем стандартному «Спринту».

Потом её взгляд скользнул ниже, и глаза наткнулись на Шнурка.

Троодон не терял времени. Пока я разговаривал с раздатчицей, он потянулся вверх на задних лапах, передними упёрся в стойку, вытянул шею и сунул нос к самому стеклу. Ноздри работали с интенсивностью промышленного вентилятора, втягивая запахи еды, и янтарные глаза сфокусировались на ёмкости с мясным гуляшом с той лазерной точностью, с какой снайпер фокусируется на цели через оптику. Из пасти потянулась тонкая нитка слюны и повисла в воздухе, блеснув в тусклом свете.

Раздатчица посмотрела на Шнурка. Шнурок посмотрел на раздатчицу. Слюна качнулась. Никто не моргнул.

— За питомца двойной тариф, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни удивления, ни страха, ни даже любопытства, только профессиональная констатация, которую она, видимо, заготовила на случай, если кто-нибудь когда-нибудь придёт в столовую с динозавром. — Санитарный сбор.

Я молча поднял левую руку и приложил запястье идентификации к терминалу оплаты. Спорить с женщиной, которая кормит целую базу и явно повидала на своём веку вещи пострашнее троодона, было бессмысленно.

К тому же желудок скрутило очередным спазмом, и в этот момент я готов был заплатить даже тройной тариф, санитарный, экологический и какой угодно ещё, лишь бы получить поднос и сесть.

Пилик. Списание.

[СПИСАНО: 400 КРЕДИТОВ]

[КОММЕНТАРИЙ: ПИТАНИЕ / САНИТАРНЫЙ СБОР]

Четыреста кредитов за два подноса синтетической бурды и привилегию кормить хищника на полу казённого заведения. Ни хрена себе расценки. Да мне чтоб его прокормить, надо будет почку продавать.

Я забрал подносы и пошёл искать место. Столовая была заполнена на две трети, и лавки сидели плотно, но при моём приближении народ уплотнялся ещё больше, инстинктивно освобождая пространство, как мелкая рыба расступается перед акулой.

Я не стал этим пользоваться. Прошёл весь зал до дальнего конца и сел в угол, спиной к стене, лицом ко входу. Потому что человек, который не видит, кто входит, рискует узнать об этом, когда станет поздно.

Один поднос поставил перед собой. Второй опустил на пол, у правой ноги.

Шнурок налетел на еду с яростью, от которой я отодвинул ботинок на всякий случай. Морда погрузилась в гуляш по самые глаза, и тесное пространство под столом наполнилось звуками, от которых ветеринар бы вздрогнул: чавканье, хлюпанье, влажное сопение, перемежаемое короткими рычаниями удовольствия.

Каша летела во все стороны. Бежевые комки украсили мой ботинок, ножку стола и кусок лавки в радиусе полуметра. Шнурок ел так, будто каждая порция могла оказаться последней, и эволюционно он, вероятно, был прав.

Я взялся за свою порцию. Гуляш был тёплым, и на этом список его достоинств исчерпывался. По консистенции он напоминал резину, которую варили в бульонном кубике достаточно долго, чтобы она размякла, но недостаточно, чтобы стала мясом.

Вкус балансировал на грани между «белок» и «пластик», и полный сенсорный диапазон «Генезиса» различал каждый оттенок этой кулинарной катастрофы с мучительной подробностью: соль, загуститель, привкус консерванта и призрак чего-то, что, возможно, когда-то паслось на лугу, хотя и не факт.

Каша была лучше. Не вкуснее, а безвкуснее, что на фоне гуляша считалось преимуществом.

Я ел механически, не ради удовольствия, а ради функции. Пока челюсти перемалывали резиновый гуляш, мозг работал в параллельном режиме.

Это старая привычка. Ещё с учебки, когда инструктор по сапёрному делу вдалбливал нам в головы, что руки должны работать отдельно от мыслей, а мысли отдельно от страха.

Руки копают. Голова думает. Страх ждёт своей очереди, которая никогда не наступит, потому что у сапёра нет времени бояться, у него есть время считать. Провода, контакты, расстояния. Факты, связи, вероятности.

Я считал.

«Восток-5.» Захвачен неизвестным противником. Военные глушилки. Дроны сбиваются на подлёте. Один свидетель с каскадным нейросбоем, который твердит «всех перебили» и не может добавить ни слова конкретики. Штаб на «Востоке-1» знает, но молчит по приказу сверху. Родным на Земле шлют отписки про «технические сложности». Гриша обещает экспедицию с Группой Семь.

Это была одна картина. Официальная. Чистенькая, как учебная карта минного поля, где каждый объект аккуратно обозначен условным знаком и подписан инвентарным номером.

Но была и вторая.

Миха. Мародёр, производитель «Берсерка», человек, который пытался всадить мне нож в спину и которого я застрелил в подвале фактории. Умирающий бандит с развязанным языком.

«Семья.»

Не бароны. Не мусорщики. Не китайцы из «Дрэгон Майнинг» и не западники из «Либерти Корп». Свои. Люди внутри «РосКосмоНедра», которые носят погоны, сидят в кабинетах, подписывают приказы и тихо, системно, профессионально превращают государственные ресурсы в личные.

Миха утверждал, что именно «Семья» стоит за захватом «Востока-5». Что там обнаружили крупное месторождение праймия, и кто-то наверху решил, что делиться с корпорацией необязательно. Что проще захватить базу, списать персонал как потери и забрать месторождение себе.

Я ковырнул ложкой кашу и посмотрел на серую массу с задумчивостью человека, который ищет в тарелке ответы на вопросы, к еде отношения не имеющие.